МАУ ИЦ «Норильские новости»

“Темные”

“Темные”

“Темные”

Писатель исторических драм и комедий — Время — рождает и выводит порой на авансцену эпох удивительные, фантасмагорические персонажи!
“Темные”

Продолжение. Начало в №7, №16, №19.

Во время “судебных заседаний” на станке Мироновском, где было лишено жизни большинство активистов и партруководителей, показывал на следствии Степан Баранкин, Аноська, “председатель суда”, обряжался следующим образом: по одну сторону вешал наган в кобуре, по другую — икону! Так и благословлял в мир иной... Как же так выходит, неразделимыми “символами человечества” — кастетом и крестом, наганом и иконой — создают люди для себя лучшее завтра?! Пугачевщина...

...Да, не было покуда крови, но кроваво–красны были первые апрельские закаты; восстанавливая события по скупым (причины понятны), противоречивым свидетельствам и показаниям, “спусковым крючком” восстания стал Павел Сахатский. Бедняк станка Самоедская Речка Иван Большаков рассказывал: “Павел Сахатский выдавал каждому от 6 до 30 патронов, забивали оленей, разграбили товар”. Стихийно и быстро — в восторженной гибельности толпы все происходит именно так — собрался... отрядом ли назвать?.. скорее действительно “куча” (ею так и оставшаяся) в 100 человек, делили мясо, краденую мануфактуру. Ивану Большакову досталось шесть метров полотна...

О Сахатском Павле Афанасьевиче, следствием признанным “поднявшим народ на восстание” (в количестве “главарей” восстания немудрено запутаться, поскольку судебная машина исхитрилась приписать эту роль чуть ли не каждому его участнику) прибавим несколько, ставших нам известными, сведений: 30–летний долганин, середняк, беспартийный, уроженец станка Сахатинского Авамского района. Здесь, кстати, будет сказать о некоторых количественных характеристиках восстания. Они столь же путанно–туманны, как и причины его возникновения. Число восставших во всех документах называется разное. Впрочем, нигде из доступных нам архивных источников не указывается больше трехсот человек. Выходит, что в “контрреволюции” приняло участие менее 10 процентов населения ТОЛЬКО двух районов Таймыра?! Действительно... “массовое движение”.

“Активный подкулачник” Сахаткий, роли своей главенствующей не признав, на следствии подтвердил следующее: “Баранкин, Попов Егор (из материалов следствия: “Егор Попов, бедняк, неграмотный, был назначен “князем Таймыра”. Виновник гибели Кудряшова, Степанова и др. Активный участник расстрелов”) приезжали... и проводили собрание по поводу всеобщего вооружения, что якобы русские убивают туземцев. (...) Баранкин говорил, что из Якутии вышел к нам отряд белых и якутов в 300 человек, которые помогут нам воевать с русскими. Назначили меня князем (как? и его?! — В.М.). Бархатов, Баранкин, Попов Аноська, Попов Егор собирали несколько раз собрание, заставляли воевать с русскими”. Уроки “науки ненависти”, преподанные таймырскими нагульновыми и давыдовыми, вот–вот принесут терновые плоды... (Степанов Владимир Петрович, член ВКП(б), директор Оленеводсовхоза, член бюро ОК ВКП(б), член ОИК, будет убит на станке Мироновском. При убийстве у него заберут браунинг, маузер, партбилет; самоеды же будут кричать “председателю суда” Аноське: “Много говорка не держи!” Торопились... куда?!)

Баранкин, мальчишка, негодяй, враль, в своей многостраничной судебной исповеди, похожей на исповедь целого поколения 30–х, признавался: “Я увлекся романтической скачкой с недосягаемыми наганом и винчестером... опьянел от своего неожиданного авторитета. Я действовал под влиянием минуты”. Блефовал, конечно, — не было ни отряда белых в 300 человек, и никто не собирался приходить им на помощь войною, как не было ни “белого царя”–освободителя, ни мудрых решений кремлевских улахан–таенов.

Впрочем, возникла у следователей еще одна, уже вовсе фантастическая “версия” о “руке Антанты”. И вот как она родилась. Технический директор Потаповского оленсовхоза Разделишин Лев Николаевич (“беспартийный”, непременно уточняет следователь, деля людей на касты), будучи в командировке в Авамско–Хатангской тундре, случайно в разговоре с самоедами Авамского родсовета получил следующие сведения: “В феврале (1932 года — В.М.) на Волосянку приходили самоеды со станка Волосянка, Чута и шаман (фамилия неизвестна). Я пил чай и пригласил их. Когда угощал печеньем кондитерского производства Моссельпром, то мне заявили, что эта еда норвежская. Меня заинтересовал этот вопрос, я спросил, почему они так считают, на что получил ответ, что в летнюю пору с пароходов достают на берег моря. Задавшись целью установить место прихода парохода, вел разговор об этом, но ответа не получил”.

— С появлением иностранных морских пароходов, — заключает следствие, — возможно появление в тундре норвежского печенья И ЯВЛЯЕТСЯ ДОПОЛНЕНИЕМ К ТОМУ (?), что самоеды Таймырского полуострова имеют американские винчестеры.

Возможно... Назван даже срок “милитаризации Таймыра” Антантой — осень 1930 года. Так ли это, не так, выяснение этого обстоятельства власть оставила на 1937 год. Но если даже и так, то не направлялось оружие с той поры на человека, не изымалось в 1932–м массово у туземцев. А как кочевому, промысловому народу без оружия?

Не прав тот, кто пытается подняться, отстранясь, над фактом истории. Вне собственной оценки, соучастия (душевного хотя бы), нет времени. Ведь многочисленные “докладные” ГПУ, следственные материалы и страницы позорного судилища, по существу не архивная пыль — протоколы века, “нелепейшего времени” земли, на которой, пройдет немного времени, высоченной хребтиной жути возвысится одна из вершин окаянного Архипелага. Все взаимосвязано, все!

И всех их, “повстанцев–контрреволюционеров” и мучеников догмата, жалко; за всех — страшно: ни отвертеться, ни отсидеться, ни выбрать золотой середины — или–или. Никто не хотел убивать. Никто не хотел умирать. Убивали, умирали...

Читая архивные хроники таймырской трагедии, шаг за шагом приближающие к роковому противостоянию, невозможно было избавиться от ощущения уже читанного когда–то, известного, словно серые страницы протоколов, чудовищного дежа вю, сна разума. Да вот же они, вспомнилось, столь же безжалостно, без прикрас, яростно выразительно писаны рассказы Бабеля, Фадеева, Вс. Иванова. Настоящая анатомия ненависти и порока, глубин человечьего безумия и безнравственности, где жизнь, одна, множество — ничто, статистика! Так случилось 10 апреля 1932 года на станке Авам, где убит был комсомолец Степан Ожигов, убит якутом Лазарем (показали на него Исай Сидельников да Сахатские, Гаврила и Алексей) с бурливой речки Аян, не по злобе,“так”...

На фактории Пайтурма убили зоотехника комсомольца Николая Степанова; вывели, молящего о пощаде, на улицу и стрельнули три раза (неумело убивали, не привыкли... пока), а потом вернулись в дом и “сели пить чай”!

И пролилась первая кровь на стылый, каменеющий, но уже искрящийся весенним солнцем снег. И захмелевший вдруг от этой первой крови и смерти, нелепой и дикой, Венедикт Турчин кликушествовал принародно, скликая собираться “в две кучи”:

— Будем воевать, убивать русских!

Отчаяние это было, отчаяние, не разум...

Быстрее ветра бежит по тундре худая весть: партуполномоченный Краснояров и милиционер Дрянных едут “вязать–арестовывать” кулака Василия Сотникова! Да какой же он кулак, Сотников? Наш он, соплеменник и благодетель, самолетами и “концами” нас не стращающий! Не выдадим! — И не выдали. Нагнали уполномоченных в тундре, у Мироновского станка — и настала очередь “кучи” “вязать”!

В каких странах, история какого народа столь изобильна на “поэзию ужасов жизни”, где романтика борьбы за лучшую жизнь так густо замешана на крови?! В истории какого государства отыщется так много героики и героев, известных, а еще более неизвестных, ильев муромцев, микул селяниновичей, разных эпох Данко, очарованных и очаровывающих несгибаемостью веры, непоколебимостью идеалов и при этом — существованием множества правд, судить о которых не нам, тем более разделять их на правых и виноватых. Все они — вот парадоксы российской истории — палачи и жертвы одновременно.

Ах, Арсений Архипович, Арсений Архипович, кабы не “кавалерийские наскоки” на вечно кривящуюся линию классовой борьбы сменяемые правым оппортунизмом! Вернулись разгулом злобы к Красноярову и Дряненых посулы–угрозы... О том, как схватили их, крепко связав маутами, пощадим читателя, не рассказывая, и о том, как приняли мученическую смерть, утаим. Тем более что дознанием да судом всей правды не выявлено — то ли умерли они в умело вязанной прежде на оленя петле, то ли от пули нагана Баранкина, неведомо.

Впрочем, КАК это могло быть, можно судить по другой истории с менее печальным концом “вязания” волосянских специалистов Коробейникова и Степанова, о попытке якобы утопления которых рассказали мы словами участника подавления восстания норильчанина К. Баранникова (см. публикацию “Коллективизация дыбом”). Якобы — потому что не было ни озера, ни толстого, спасительного льда на нем, но смерть была рядом.

Из материалов следствия, показания Ермилы Дмитриевича Коробейникова: “Когда мы стали в чуме вести беседу (о вступлении в колхоз), в него набралось много народу, который стал бросать колкости и обходить нас кругом (...) ударили (меня) по голове, я с целью испугать туземцев выстрелил один раз вверх, затем у меня вырвали наган. Затем нас связали. (...) Привезли на станок Тунгусы, нас бросили в тундре, мы смогли развязаться”. Коробейников и Степанов, как известно, в разразившейся буре смогли добраться до Волосянки, откуда и полетела в окружной центр радиограмма о восстании и первых жертвах.

В радиограмме, подшитой к многотомному делу о восстании, стоит дата — 12 апреля 1932 года.

Виктор МАСКИН.

Окончание следует.

В публикации использованы материалы Дудинского архивного отдела.

16 февраля 2007г. в 15:45
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.