МАУ ИЦ «Норильские новости»

“Темные”

“Темные”

“Темные”

Велика тундра. И дела в ней творятся великие. Во всяком случае, некогда творились. Мы вновь возвращаемся в начало 30–х годов прошлого века, когда над таймырской тундрой витал сухой треск выстрелов по коренному населению.

Окончание. Начало в №7, №16, №19 и №23.

...Нехотя, тяжело занимается в тундре пожар, будто сама природа, осознавая свою вековую невосполнимость, противится огню. Под стать и народ здешний, воспитанный по законам северной земли: миролюбив и долготерпен он. Но уж если разгорится пламя — беда...

Кулак Мандолей в марте 1932 года заявил коллективизаторам: “Оленей (в совхоз. — В.М.) не отдам, я помогаю бедным. Если отдам вам оленей, кто будет помогать бедным?”.

Как писал боец отряда ОГПУ М. Шорохова норильчанин К. Баранников, с воспоминаний которого мы начали рассказ о событиях 1932 года, один из “главарей восстания бандитов и палачей”, “председатель родового совета Ануфрий Попов (Аноська), батрак, получая ставку 50 рублей в месяц, не мог существовать. Кулак Бархатов Фома, пользуясь этим (курсив “ЗП”), сумел оказать помощь путем систематической “подсобки” оленями и продуктами питания. Каков негодяй, коварный кулак Фома, а?! Не дал умереть с голоду соплеменнику... Так “подсобляли” кулаки бедноте, “контрреволюционно” противопоставляя свои действия “трехкраткам” и “пятикраткам” — неологизмам, скрывавшим сыпавшиеся на туземцев многочисленные штрафы.

n n n
В циркулярах и инструкциях “трех–” и пятикратки” почитались инструментом действенным: “Еще раз подтверждаем необходимость усиления ОРГАНИЗАЦИОННО–МАССОВОЙ РАБОТЫ среди населения, особенно в самоедских советах”. И “усиливали”! Несмотря на то что 7 апреля 1932 года постановлением оргбюро ОИК (ответственный Кудряшов) в категорической форме требовалось “немедленно снять с работы лиц, допустивших искривление в национальной политике”.

За год до восстания, в феврале 1931–го, в тундре прошла его “генеральная репетиция”: “Например, кулак Нераупте... отказался сдать оленей, организовал вокруг себя других кулаков: “Обманул нас русский, дал бумагу (долговые расписки. — В.М.), а деньги платить не хочет. Особенно этим были недовольны середняки”. Напомню, что по статистике того времени, середняк составлял до 50 процентов от всех хозяйств — силища внушительная! Впрочем, внедрявшееся новой властью разделение на “классы” народов тундры, на самом деле веками державшихся на родовых, этнических законах, явилось едва ли не главной причиной недовольства. Пока еще недовольства...

Читая свидетельства 75–летней давности, нелегко избежать недоумения по поводу непоследовательности в действиях властей, буквально программирующих гибельность коллективизации. Хочется понять: был ли хотя бы единственный шанс на спасение от революционной жертвенности или все–таки “головокружение от успехов” погубило всё — идею, доверие народа, правду, людей?! И так ли уж далек был от истины Степан Баранкин, “главарь” “контрреволюционного повстанческого движения”, как назвал его на следствии некто Попов, заявлявший, что “решено всех русских от Норильска до Болума выбить...”.

“Докладные” ОГПУ, написанные сразу же после активной фазы восстания, в июне–июле 1932–го, дают возможность познакомиться с наиболее объективными свидетельствами “таймырской контрреволюции”. Автор самой полной и достоверной версии “докладной” — начальник Игарского горотделения ОГПУ Михаил Шорохов — по причине ли честного повествования, по другой ли в 1937 году подвергся репрессиям. В начале 50–х он был амнистирован, в чине полковника вышел на пенсию и в конце 90–х проживал в Иркутске. Надо ли говорить, что по истечении времен (и каких!) Михаил Николаевич несколько изменил свои взгляды на характер восстания и восставших.

Метаморфозы же того окаянного времени были совсем иного рода. “Если мы вышли из колхоза, — не тая горечи, после говорили на следствии многие, — за то нас сделали кулаками. А пока были в нем и вступили первыми даже, то нас не считали кулаками”. Вот оно как!

В первых числах января 1932 года зав. факторией Боганида член ВКП(б) Иванов приехал на станок Рассоха проводить собрание по пушнозаготовкам, потребовав удалить с него кулаков, но “народ запротестовал, заявляя, что они свои люди и у них кулаков вообще нет”. Возмущались: “Почему в Авамской орде сейчас русский с винтовкой ходит и ищет что–то по санкам?.. Если к нам приходят с винтовкой, то мы винтовку отберем, сломаем, но в ответ сами возьмем винтовку!”. Иванову собрание провести так и не дали, предупредив: “Писали век, писали, теперь довольно! (...) Можешь не ездить по чумам!”.

n n n
8 января шестеро самоедов приезжали на Боганиду, спрашивали ружья, свинца, пороха.

Тлело, тлело — загорелось!

Стали повсеместно по тундре жечь пастник (капканы на песца). “Активный бедняк” К. Кудринов найден повешенным у себя в чуме. Судачили — “довели”! Ануфрий Поротов, член ВКП(б), бывший председатель Хатангского РИКа, рассказывал о яростном сопротивлении на станке Тунгусы середняков Анциферова, Яроцкого, Левицкого: “...кулаков в обиду не дадим... налога платить не будем”.

Кулак Александр Еремин потрясал кулаками и “крыл”: “...попили из нас крови, и мы из вас попьем — настанет время!”. Знал что–то и в отчаянии вопил?

После знаменитого начальственного вояжа по тундре председателя ОИК Арсения Иваненко шлейфом потянулись следом нелегальные собрания. “Кулаки Мандолей и Манете отобрали у Мульчавского (заготовителя. — В.М.) 322 штуки заготовленных для совхоза оленей. Родовой совет... ушел всем населением в тундру”, — читаем в архивных документах.

По всем советам прокатилась волна отказов от перевыборов в Советы исполнительной власти, например, в Лапто–Содинском родсовете наотрез заявляли: “Мы можем обходиться без этого”.

Но кровь еще не пролилась. Пока...

Понеслась тройка

...12 апреля 1932 года решением ОК ВКП(б) и ОИК создается окружная ТРОЙКА “по ликвидации контрреволюционных действий кулачества”. Под руководством партийцев Кондратюка и Кудряшова срочно формируется отряд по их подавлению.

“19 апреля отряд в 25 человек, — позже вспоминал адъютант отряда Александр Макарьин, — выступил на поиски и подавление восставших”, но ранее, 15 апреля, из краевого комитета партии на Север летит гневная радиограмма: “Создание тройки категорически воспрещаем”. По–видимому, даже для красноярских партаппаратчиков это было чересчур радикально. Или портило краевую статистику по торжеству коллективизации? Как бы то ни было, секретарь ОК ВКП(б) Андрей Евменович Пермяков за излишнее рвение от партийного поста был отлучен.

Но красноярский телеграф бойко и исправно выдавал циркуляры, телефоны краснели от матерных разносов. Еще бы! Отряд Кондратюка и Кудряшова, встретив в Авамской тундре неожиданно организованное сопротивление, отступил с тремя ранеными в Волосянку, с 22 апреля оказавшуюся по существу на осадном положении. Роковой “кавалерийский наскок” кончился тем, чем и должно было, — начальником осажденного гарнизона стал работник ОИК Третьяков, активно поддерживавший “ставку на вооруженное наступление”. За что боролись, на то, как говорится, и напоролись!

n n n
Словно вековым чутьем охотника чуя гибель свою, писали коренные жители воззвания:

“В Авамский РИК... 2. Туземное население всегда было и будет ярым противником всякого кровопролития (...) с сего числа наши взаимные переговоры и действия должны вестись с ведома Центрального Правительства (верили, верили в мудрость Москвы — темнота! — В.М.). Туземцы, населяющие Таймырский национальный округ 23 апреля 1932 г.”.


“Москва, ВЦИК (копия Дудинка)... Оставаясь противником всякого кровопролития, сохраняя мирные настроения, не стремясь к свержению советской власти, признаем таковую как власть трудящихся, мы, восставшие туземцы ТАО, сообщаем... (И сообщали — про упадок хозяйств, непомерные задания, “оторванность русских от туземцев”, о бесконечных конфискациях и запугиваниях — про свою невыносимую житуху, в общем. — В.М.) Единодушие умереть всем за одного долганина, самоеда, якута не считаясь ни с какими последствиями, остается непоколебимым (...) Данная телеграмма утверждена общим собранием туземного населения 23 апреля 1932 г. Секретарь М. Орлов”.

Заметили? За необходимой политической преамбулой мольбы проступала нехитрая, житейская “философия” тундровика, понятная ему, как состояние зверя, загнанного в угол.

Я из повиновения вышел. За флажки –
Жажда жизни сильней...

Только в середине мая с помощью не таившегося вовсе “контрреволюционера”, председателя Затундринского родсовета Петра Аксенова “шороховцы” получили сведения о местонахождении повстанцев. И немудрено: не пули врагу готовили, письма обсуждали в стойбищах: “Всем, всем, всем! Во имя всемогущего бога, мы, угнетенные племена Таймырского полуострова, с мольбой обращаемся ко всем европейским державам о защите и удержании властей от несправедливой расправы...”. Ах так?! Во имя всемогущего бога? К европейским державам? Ужо покажем вам... в душу мать!

n n n
Телеграмма. “Председателю Комитета Севера при ВЦИКе... Пришедший из Дудинки отряд открыл военные действия, что дало окончательный толчок возмущению тузнаселения, выразившимся в во-оруженном сопротивлении... Только мирные переговоры без оружия дадут хорошие результаты... необходима полномочная правительственная комиссия...”. Да кто ж шлет эти телеграммы, неужто сами “тёмные”?! Ан нет, составители этих молитв вовсе не “таймырские князья” Аноська, Бодале или Анциферов. Под телеграммами подписи “плененных”: зав. Волосянским зооветпунктом Сергея Устрецкого, члена ВКП(б) Федора Сифоркина, Новоселова, Михаила Ячменева. Вот о судьбе последнего и еще одном персонаже таймырской трагедии, Романе Бархатове, поговорим поподробнее.

Иркутск, 70–е годы. Директор одной из автобаз живописно рассказывает школьникам о своей героической, чуть ли не судьбу восстания в Авамо–Хатангской тундре в 1932–м определившей роли, в том числе о заслуге в ликвидации самого коварного главаря бунтовщиков Романа Бархатова, уничтоженного натурально в жестоком бою! Школьники восхищенно внимают...

Директора автобазы звали Михаилом Константиновичем Ячменевым. Сколько бы продлился геройский охмуреж пионеров, неизвестно, кабы не жительство в том же городе Михаила Шорохова, естественно (доблестные россказни проникли в печать) заинтересовавшегося сказителем известных ему событий. Отыскал по телефону: тот ли? Тот–тот. Поговорили... Замолк героический автомобилист. Как отрезало.

Так был ли в самом деле героем М. Ячменев, в 1932 году заведовавший одной из факторий Таймыра? А если был, то в чем заключается его подвиг? Ведь это о нем написал в своей протокольной исповеди Степан Баранкин, что “Ячменева не убили, потому что к туземцам был тактичен”, прибавив к этому качеству будущего героя вовсе не молодецкое его поведение в плену. Повторим, это был удивительный плен!

Михаила Орлова, во всеуслышание заявлявшего в орде повстанцев о “дикости, неорганизованности, хаосе восстания”, о “необузданной вспышке гнева” туземцев, не только никто не расстрелял — он был секретарем, и, догадываемся, составителем, и редактором всех воззваний и посланий. И Сергей Устрецкий, еще 4 апреля предупреждавший Иваненко о недопустимости военного давления на туземцев, в плену искренне содействовал мирным переговорам, о чем, имея доступ к телеграфу, слал телеграммы.

Федор Сидоркин рассказывал, как Степан Баранкин “отобрал у меня партбилет, сделал отметку красным карандашом... написал приблизительно следующее: “Стереть с лица земли” и передал конвоиру. Но не расстреляли, остался жив, все потому, что “к туземцам был тактичен”. Да и Баранкин, позер и во всех смыслах недоросль, писал в горячечной скачке по тундре письма пленным: “Здравствуйте единомышленники! Шлю пасхальный привет. Вы, русские, от глубины души в бога не верите и молитесь потому, что вам нужно, а я посылаю от сердца. Ну, не печальтесь и смотрите веселей вперед, пока в наличии семь пуль — живы...”.

Но вернемся к М. Ячменеву. Наделенный вместе с Р. Бархатовым всемогущими мандатами, предъявитель которого “действительно уполномочивается тузнаселением для производства переговоров и имеет право отвечать на все вопросы”, уже ПОСЛЕ ВОССТАНИЯ, в июне 1932 года, отправляется на Диксон, где и убивает своего спутника. Ночью, сонного. Никакой пальбы и геройства. Однако за сей подвиг от судебных преследований был освобожден и, как видим, впоследствии даже витийствовал в Иркутске.

КОНЕЦ ВСЕМУ

Если и был в том восстании “идейный вождь”, то, несомненно, место это принадлежало 35–летнему долганину Роману Дмитриевичу Бархатову, человеку в этой орде грамотному, избиравшемуся членом Туруханского КИКа, делегатом Енисейского губернского съезда Советов. С его гибелью, считают, закончилась активная фаза восстания. Между прочим, на теле убитого Бархатова была обнаружена наивно бессмысленная уже телеграмма во ВЦИК с той же наивной мольбой о помощи. О какой помощи взывали они? Ведь она уже явилась отрядом Шорохова, которому молва панически приписывала огромную численность (в действительности в отряде было 40 бойцов) и вооруженность до зубов пулеметами, бомбами, газами! Туземцы до боя были деморализованы!

20 мая “шороховцы” подошли к высокому берегу Батайки (приток реки Дудыпты), где за баррикадой из нарт укрывалось то, что позже в победных реляциях назовут войском (83 человека) мятежников. После требования о сдаче через 15 минут туземцы понесли оружие — берданки, двустволки — всего 107 единиц оружия, ставшего на миг призрачным символом освобождения и свободы. Все было кончено без единого выстрела.

В листовке, распространенной Шороховым 28 мая 1932 года по станкам и стойбищам, народу тундры велено было: “Прекратить антисоветские действия и террористические акты... и заняться мирным трудом. Населению, занимающемуся мирным трудом, гарантируется полная безопасность”. ПОЛНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ!..

Степана Баранкина уже глубокой осенью 1932–го обманом — крепко защищали его туземцы, опасалась власть новых волнений — вызвали в Дудинку, где он в следственном изоляторе в течение года написал 58–страничную исповедь проклятого поколения про “приписанные ему разные загибы и ажиотаж”. 58 страниц горя и безысходностей, которым, возможно, когда–нибудь найдутся внятные объяснения.

Что еще? Жертвам “контрреволюции темных” — по официальным данным, их было 22 человека — в Хатанге давно поставлен памятник. Жертвам темных, мрачных страниц истории Таймыра у строящегося много лет здания нового музея в Дудинке поставлен только камень.

ЭПИЛОГ

Разумеется, этот рассказ о восстании в таймырской тундре весной 1932 года неполон. Многое осталось, к сожалению, за страницей публикации, например, пронзительные по нравственной своей чистоте документы восставших туземцев. Что до исторических пристрастий автора, то их скрывать не намерен. Как и некоторых ассоциаций и параллелей с современностью, возникших сами собой, но, впрочем, вполне закономерно.

Автор благодарит сотрудников Дудинского архивного отдела и своего коллегу Жореса Трошева за помощь в подготовке настоящей публикации.

Виктор МАСКИН.

Фото Владимира МАКУШКИНА.

7 марта 2007г. в 15:45
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.