МАУ ИЦ «Норильские новости»

Туда, где кормят шоколадом

Туда, где кормят шоколадом

Туда, где кормят шоколадом

Мы продолжаем публиковать новую повесть известного журналиста и писателя, бывшего узника Норильлага Сергея Щеглова–Норильского, который недавно отметил свое 90–летие.

(Главы документальной повести об одном из безвестных строителей Норильска и некоторых страницах этого строительства)

Лагерные бараки у озера. 1930-е годы
Лагерные бараки у озера. 1930-е годы
(Начало в № 138 за 20 сентября 2011 г.)
Светлый таймырский вечер очень уж затянулся, пора бы и ночи наступить, а ее все нет. Солнцу давно полагалось спуститься за горизонт, но что–то его туда не пускало. Тусклый красный шар медленно плыл вдоль земной линии. Вот он коснулся ее и даже зашел краешком за черту, но вскоре опять поднялся, направляясь дальше. Странно и непривычно все это было жителю Центральной России, ничего кроме нее не видавшему. Вот какая она, ночь в Заполярье. Читать о ней приходилось, и в школе по географии было известно. А тут — воочию.
Но вот из тундры, из–за ближайшего бугра, показался паровозик, а за ним цепочка платформ, десятка полтора. Пропыхтел паровоз мимо этапников, замедляя ход, платформы остановились возле зеков и охранников. Низенькие, на игрушечных колесиках, казалось, можно запросто шагнуть на каждую с земли. У некоторых болтались откинутые узкие борта, у иных — никакого ограждения. Пол — в угольной пыли и мелкими черными кусочками усыпан.
Прозвучал приказ: «Загружайтесь!». Овчарки напружинили уши, подали голоса. Зеки начали прыгать на платформы, забрасывали узлы и чемоданы на засоренные доски. Вскоре все расселись на своем имуществе тесно, плечом к плечу. На каждую платформу забрались по два конвоира с винтовками. Отцепленный паровоз смотался по соседней колее на другой конец состава, прихватил какой–то вагончик, для начальства, надо полагать. Прицепили паровоз к крайней платформе, он пронзительно засвистел, выпустив струю серого пара из трубы, и дернул платформы. От первой и до последней прокатился дробный стук буферов, и отправился состав в тундру. Визжали колеса, скрипели по рельсам, прибитым к редким неровным шпалам. Они лежали на невысокой насыпи, а местами просто на камнях или даже на земле, поросшей мхом, травой, цветами.
Прощай, нерассмотренная Дудинка! Как хотелось бы познакомиться с тобой поближе, да не туристы ведь на платформах. Ничего, зато впереди Норильск — еще интереснее. Вот уж сквозит его ветер приполюсный. Натянул я невысокий суконный воротник пальто вдоль затылка и щек, плотнее надвинул на лоб кепочку. Она со мной тоже из самого Мурома, в ней ходил по столице, а в омской тюрьме в ожидании северных этапов пришил я к ней фланелевые лоскуты от портянок, по дороге на Север по достоинству оценив тюремную предусмотрительность.
Тянулась бескрайняя равнина, вся в холмах, неглубоких, выстланных мхом, овражках. Вот она какая, тундра. Косо, вразнобой торчат местами деревца, перекрученные каким–то силачом кривые стволы лиственниц, березок. Частые проплешины серо–бурых камней. Болота, светлые озерки и даже озера. Дорога обходила их, виляла, петляла.
Впереди виднелись белые пятна. Снег? Нет, когда состав приближался, оказывалось: густо растущие белые цветы. Пушица? Белоголовник? — напрягал я память детских лет, проведенных в сельской местности. И еще уточнил скудные познания в физической географии: ведь то не тундра, а лесотундра!
Поезд иногда останавливался на разъездах, где пути раздваивались. Два–три бревенчатых или дощатых домика. На доске, прибитой к одному из карнизов, читаю нацарапанные черной краской названия станций: ТУНДРА. ЧЕЛЮСКИНСКАЯ. ПАПАНИНСКАЯ. КАЛАРГОН. АЛЫКЕЛЬ. КАЙЕРКАН. Возле домишек — низенькие сараюшки, будки уборных, столбы с натянутыми на них веревками. У каждой стрелки встречал поезд мужик в черном накомарнике с желтым флажком в руке. Пока поезд стоял, и нас комары и мошка обсыпали, но по пути сосать зековскую кровь им не удавалось.
На станциях Каларгон и Кайеркан за обычным железнодорожным пейзажем виднелись огороженные колючей проволокой лагерные зоны с деревянными вышками для часовых. Внутри каждой ограды — два–три барака, несколько мелких строений. Неподалеку от зоны — уступы каменного, песчаного или угольного карьера. Всматриваются в состав зеки в накомарниках, в руках — кайлы, ломы, лопаты, у ног — тачки. Глазеют на платформы, иные что–то кричат.
И между станциями нет–нет да и увидим человека в телогрейке, ватных простроченных брюках и неизменном накомарнике. В руке — зеленое эмалированное ведро, полное красных ягод.
Солнце поднялось над горизонтом, поярче стало, и вокруг посветлело. Сумерки превращались в утро.

***

...На второй допрос меня вызвали только через неделю. За эти дни из одиночной лубянской камеры перевели в общую, и в другую тюрьму — на Таганку. Понял: расставание с Лубянкой всего скорее означает, что расстрела не будет. Впрочем, как знать.
За эти же дни прошел процедуры, положенные новобранцу–арестанту: фотографирование в анфас и профиль, отпечатки пальцев, сбривание волос всюду, где росли, баню с прожаркой вещей, прививку против оспы.
Следователь новый. В противоположность лубянскому, хмурому и лаконичному, он выглядел рубахой–парнем. Круглое румяное лицо простецки добродушно, глаза веселые, густые светло–каштановые волосы коротко острижены. Невысок, плотен, довольно широкоплеч, подвижен. По виду — может, лет на пять старше меня. Не больше.
– Куришь? — был первый его вопрос. Следователь раскрыл передо мной коробку «Казбека».
То была первая моя затяжка после ареста. Пластмассовый ребристый портсигар с тоненькими дешевыми папиросами отобрали при обыске.
Пристрастился я к папиросе лет с шестнадцати, вскоре после того, как остался без матери, ее надзора, и подружился с ребятами, они все курили. Красиво затягивались сизым дымком и кое–кто из знакомых девчат.
Сейчас, вкусив аромат крепкой папиросы, какой и на воле редко пробовал, после длительного перерыва и в смятенном состоянии, когда затяжка казалась дороже всего, я с благодарностью и доверием смотрел на следователя. Сквозь голубоватый дымок и тот глядел на меня, и даже улыбался дружелюбно–снисходительно. Вот неожиданная идиллия!
Следователь обращался ко мне не как к преступнику, а как к обычному советскому человеку. Вместо леденяще– вежливого «Вы» — привычное теплое «ты». Незлобный взгляд. Располагающая улыбка. Что могло быть дороже в моем нынешнем положении?
Ободряющее, обнадеживающее впечатление, что чекист понимает меня, видит невиновность и только вынужден выполнять формальности, — вот что осталось от первого допроса на Таганке. Казалось, лишь должность мешала парню называть меня по имени, здороваться за руку, как с товарищем, сесть рядом и по–дружески обрадовать: недоразумение вышло, скоро все прояснится, выпустят тебя, и пойдешь защищать Родину вместе с друзьями–студентами. Возникло желание все, все рассказывать этому парню с полной откровенностью. Все, как было, ничего не скрывать, как водится между товарищами, единомышленниками.
Допрос был коротким. Я с удовлетворением подписал протокол, составленный следователем. Его фамилия стояла тут же, рядом с моей: Таранов. Появилась надежда на скорый конец кошмара заключения, на душе полегчало. Вот разберется парень, выяснит, что произошла ошибка, ни в чем не виноват арестованный, и выпустят.
Следующий допрос тоже начался безоблачно.
– Закури.
Таранов подвинул ко мне раскрытую пачку, но уже не «Казбека», а «Беломора», папирос тоже хороших, любимых в народе, хотя и подешевле. Я взял папиросу. Следователь встал из–за стола — ладный, подтянутый, улыбающийся, одернул гимнастерку под широким армейским ремнем, подошел ко мне, чиркнул спичку о коробок, поднес огонь. И сам закурил. Спросил дружески:
– Чем сегодня займемся?
Я пожал плечами.
– Значит, за что арестовали — не знаешь?
– Не знаю, — доверчиво ответил я, глядя в веселые глаза следователя.
Таранов с легкой укоризной и как будто бы с сочувствием произнес:
– Эх ты, студент!
Нагнулся, вытащил из нижнего ящика стола три книжки, бросил на столешницу.
– Зачем это хранил?
Лежали на коричневой поверхности две книги в переплетах: «Десять дней, которые потрясли мир» и «Человек меняет кожу». А также брошюра «Буревестник».
– Знал, что это антисоветская стряпня?
Серые глаза таганского друга были теперь серьезны, даже грустны. Читались в них упрек и сожаление.
– Я не считаю книгу Джона Рида антисоветской. В предисловии к ней Ленин называл ее полезной. В романе Бруно Ясенского тоже не нахожу ничего антисоветского. И уж тем более — в книжке Кольцова о Горьком.
Глаза Таранова погрустнели еще больше.
– Ленин и с Троцким, и с Зиновьевым, и со многими другими работал, пока они не оказались предателями, — разъяснил чекист. — Он не знал тогда, что это замаскированные враги. Но мы–то теперь знаем. Знаем, что и Ясенский, и Кольцов — заматерелые враги. И ты ведь об этом знал тоже.
Следователь полистал папку, закрыл ее, убрал книги и, как бы покончив с неприятным делом, вскинул голову, глянул на меня улыбающимися глазами.
– Ну как — проясняется?
– Что проясняется?
– Понял, за что арестовали?
– За то, что читал эти книги?
В веселых глазах появилась пронзительность:
– Ох, и шустрый ты! Ну а ведь это только цветочки. Дойдем и до ягодок. Закури...
Продолжение — на следующей неделе.
Подготовила Ирина ДАНИЛЕНКО
Фото из архива «ЗП»

27 сентября 2011г. в 16:30
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.