МАУ ИЦ «Норильские новости»

Туда, где кормят шоколадом

Туда, где кормят шоколадом

Туда, где кормят шоколадом

Мы продолжаем публиковать новую повесть известного писателя и журналиста Сергея Щеглова–Норильского, бывшего узника Норильлага, недавно отметившего 90–летие.

(Главы документальной повести об одном из безвестных строителей Норильска и некоторых страницах этого строительства)

Станция Норильск—1. 1940 год
Станция Норильск—1. 1940 год
(Начало в № 138,142)
Следователь вынул беломорину из пачки, подал мне и через стол поднес зажженную спичку. Потом достал из своего ящика беленькую брошюрку — доклад Сталина на Чрезвычайном восьмом съезде Советов.
– А это зачем хранил?
– Ну, это уж не запрещенная, — усмехнулся я.
– Конечно, не запрещенная. Но — изъятая.
Да, знал я об этом. Помнил. Как послали меня составлять акт ревизии склада райпотребсоюза. Дядя Коля устроил меня после ареста матери работать делопроизводителем — секретарем управляющего этой организации. В помощь заведующему складом и комиссии из трех сотрудников конторы назначили проверять наличие товаров, списывать брак. Дошли мы и до связок с брошюрами доклада Сталина. Их было много — сотни увесистых стопок. Для всех сельпо района было заготовлено. «Записи на списание», — сказал зав­складом. «Доклад Сталина!» — удивился я. Заведующий вытащил одну брошюру, перевернул листок обложки, показал мне. Перед титульным листом был портрет Иосифа Виссарионовича во всю страницу. Вождь стоял на трибуне, рука вытянута в призывном убеждающем жесте, другая согнута, ладонь засунута за борт кителя. Любимая поза товарища Сталина.
Портрет набросан легкими, но резкими штрихами. Я перевел недоуменный взгляд на завскладом. «Сюда гляди, вот сюда!» — заведующий провел пальцем по согнутому в локте рукаву кителя. «Ну, смотри, смотри повнимательней, неужели не видишь?» Я ничего, кроме рукава, не видел. «Да вот же, вот — голову Муссолини, вот его подбородок, челюсть лошадиная». Присмотрелся я после этих указок и действительно различил контуры массивных челюстей итальянского дуче, как рисовали их на карикатурах Кукрыниксы и Борис Ефимов в «Правде» и в «Известиях», в других газетах. «Вот что делают, сволочи, вот как вредят, гады!» — заключил завскладом и отшвырнул брошюру.
И дернуло меня, черт, незаметно подобрать отброшенный экземпляр и унести его домой, а потом и сохранить! Дурная привычка с детства — беречь все напечатанное и написанное. А уж в Москву из Мурома вместе с немногими книжонками увезти, в общежитие — и вовсе глупость непростительная!
– Вот видишь, — наставил меня Таранов. — А не можешь догадаться, за что арестовали. Ну, зачем советскому студенту хранить вредительскую мазню?
Надо было оправдываться.
– Я берег доклад товарища Сталина, — выдвинул я железный аргумент.
– Ишь ты! А вот это, скажешь, берег потому, что — советская газета?
Следователь развернул мне под нос номер «Известий» с большим фотоснимком вверху первой полосы: Молотов и Риббентроп на приеме в Берлине. Ездил туда нарком иностранных дел незадолго до войны. И не только Риббентроп, сам фюрер на снимке тоже, будь он проклят!
Строительство углевозной дороги на горе Шмидта. 1943 год
Строительство углевозной дороги на горе Шмидта. 1943 год
Вот так затягивал приятель в гимнастерке петлю на моем горле! В доброжелательность играл. А впрочем, что ему оставалось делать? Такая служба. Сам ты виноват, дурак набитый. Но — надо оправдываться. И я отчеканил:
– Да, советская газета. И изображен на ней Вячеслав Михайлович Молотов. Что же — в уборную ее, что ли?
– Ну, ну, осторожней на поворотах! — Таранов чуть повысил голос. — А насчет твоего уважения к советским газетам... — он заглянул в свою папку и поднял взгляд на меня, — «в «Известиях» нет правды, в «Правде» нет известий». Это кто говорил? Чье «остроумие»? Твое?
Вот оно что! Каламбур этот услышал я от своего товарища–студента. Значит, он был осведомителем? Да еще и приписками занимался: сам говорил, а на меня записывал.
Я поднял голову и ответил твердо:
– Я этого не говорил.
Опять сожаление в голосе Таранова:
– До сих пор ты все чистосердечно признавал.
– Что я признавал?
Следователь уловил неприязнь тона и упрекнул:
– Какой ты ерепенистый! Я говорю, — четко изложил он, — ты признал, что читал и хранил антисоветскую литературу, а также изображения фашистов Риббентропа, Гитлера, Муссолини. Разве ты это не признал? А теперь отпираешься от того, что говорил антисоветчину. Ну, зачем отпираться? Ты должен понять: задача следствия — выяснить все как было, по всей справедливости. И, если ты действительно советский человек, ты должен помочь в этом.
Июньская жара лилась в комнату через открытое зарешеченное окно. Таранов встал, налил в стакан искрящееся ситро с этикеткой «Лимонное» и с удовольствием выпил играющую пузырьками влагу. В горле у меня давно пересохло, и я невольно поглядывал на зеленоватую бутылку с овальной бледно–желтой наклейкой пониже горлышка. Такая малозаметная пустяковина в обычной человеческой жизни, посудина эта не только притягивала теперь своим содержимым, но и остро напомнила отнятую свободу. Таранов может пойти в буфет, купить ситро, папиросы — все что захочет. Совсем недавно мог сделать это и я. А теперь ждет меня в вонючей камере помятая алюминиевая чашка с супом под презрительным названием «баланда», кусок черного хлеба, именуемый пайкой, да ржавый бак с испражнениями арестантов у запертой снаружи железной двери с дыркой по имени волчок.
Таранов точно рассчитал мое состояние и произведенный эффект.
– Налить? — возвращая дружелюбный товарищеский тон, предложил, указывая на стакан.
Я отрицательно мотнул головой. Хватит. Я тебе больше не верю. Твоей игре в кошку с мышкой.
Следователь сел и начал писать протокол допроса. Широко расставив локти, навалившись грудью на стол, старательно выводил строчки. Ученическое перо «86» поскрипывало, постукивало о фиолетовое стекло цилиндрика–непроливашки. Я смотрел на его свесившиеся волосы и думал: «Интересно, какое у него образование?..»
Станция Норильск—1. 1930-е годы
Станция Норильск—1. 1930-е годы
***

Впереди начали вырисовываться горы. Синевато–коричневые мрачные хребты вырастали, приближались. Стекали языки снежных полос в расщелинах скал. Казалось, вот–вот поезд доберется до них. Но шло время, а вершины были все так же далеки. Они показывались то справа, то слева — петляла узкоколейка, обходя бугры и овраги. Платформы швыряло, трясло на неровно проложенных рельсах.
Вот одна из гор устойчиво определилась справа, не уходила больше никуда. Коричневая каменная громада с плоским верхом. (Вспомнилось из физической гео­графии: такие горы называются «столовыми»). Посередине высоты одну сторону горы опоясывала эстакада, укрепленная на бревнах–сваях. По эстакаде — рельсы, по ним ползут вагонетки с углем, тащит их электровозик. А у подножия горы чернеют железные бункеры.
Слева по ходу поезда виднелся поселок. Бревенчатые дома, некоторые — в два этажа. Дощатые бараки. Всмотревшись, я различил: строения эти образуют улицу. Еще одна такая же шла под прямым углом к ней, уходила в лесотундру. И была третья — параллельная первой. У ее начала возвышалось трехэтажное здание, кажется, единственное такое. Дальше виднелись заводские краснокирпичные корпуса и теплоцентраль. Высокая кирпичная труба извергала темный дым. Вокруг поселка голубовато светилось несколько озер. Вот — квадратное, будто людьми выкопанное по чертежу. Еще одно — длинное и широкое. За ними — горная гряда в голубой дымке дальности.
Платформы остановились на усеянной угольной пылью и крошкой площадке возле небольших дощатых строений станционного типа. На самом крупном вывеска: НОРИЛЬСК.
Значит, недалеко и бочки с иваси. А к вечеру, глядишь, и шоколад выдадут. Пищу богов и летчиков...
Большая гора с плоским верхом, возле которой остановился состав, граничила с ущельем, за которым громоздилась другая вершина, пониже. У ее подножия прижались к слону бараки, с десяток. Огорожены столбами, по столбам проволока в ржавых колючках. На углах изгороди — деревянные вышки с будками, у каждой — помост, на нем — неподвижный охранник с винтовкой.
Ущелье широкое. С одного края бурлил и пенился водный поток, вдоль него уходила вверх пробитая по камням дорога.
Поступила команда спуститься с платформ. Под яростный лай овчарок конвоиры выстроили заключенных в длинную колонну по пятеро в ряду. Один из охранников с фанерной дощечкой и карандашом начал подсчет. «Первая!» — крикнул он, и передняя пятерка сделала два шага.
Я оказался в середине колонны. Слышались возгласы: «Вторая!», «Третья!», «Пятая!», «Двенадцатая!»... Вот и до моего места дошел вохровец с фанеркой. Под его выкрик я и со мной еще четверо шагнули вперед. А сзади доносилось с ослабевающим звуком: «Двадцать пятая!», «Тридцатая!..»
Из ущелья бьет в лицо студеный ветер. У горы справа грохочут бункеры. Небо в свинцовых тучах, они давно поглотили солнце.
Кончился подсчет, колонна двинулась по дороге вверх, откуда мчится ледяной воздух. Подъем медленный, неуклонный. Время от времени проносятся мимо нас высокие самосвалы с углем. Колонна сторонится, прижимается к шумному потоку. Ущелье все уже, каменистые склоны слева и справа все выше, круче. И все ближе, ближе.
Резко защипало ноздри едучим газом. Окутанные сизым дымом, горели, источали удушливый яд продолговатые кучи угля. Возле них что–то подправляли ломами и лопатами мужчины и женщины. Закопченные дочерна лица. Грязные рваные телогрейки, ватные штаны в заплатах, на ногах тоже ватные простроченные подобия сапог.
Медленно шагает колонна. Вот и с бункерами поравнялись. Когда подъезжал к ним пустой самосвал, стальная часть чудовища открывалась, распахивалась, и в кузов с оглушительным грохотом вываливались куски угля. А выше, по эстакаде, ползли вагонетки, наполненные такими же осколками.
За бункерами высился курган черных камней. Высыпанный из недр горы прямо на бурливый поток, он отклонил его движение, и нетерпеливая вода, остервенело рыча, перебралась на другую сторону дороги. Через поток переброшен настил из бревен — для прохода машин и людей. Здесь, на крутом боку горы, справа и начиналась та эстакада. Отсюда она взбиралась на середину горы. У начала эстакады стояла большая кирпичная будка.
Гора тут, вроде бы, и кончалась. На середине высоты каменистый лог отделял ее от другой горы, которой, однако, не под силу было тягаться с соседкой ростом. Непрерывно, утомительно монотонно и настойчиво тянул бесконечную песню шахтный вентилятор. И где он таился, тот горный механический певец?..
Продолжение на следующей неделе.
Подготовила Ирина ДАНИЛЕНКО
Фото предоставлены Музеем истории освоения и развития НПР

4 октября 2011г. в 16:45
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.