МАУ ИЦ «Норильские новости»

Провинциальные любови

Провинциальные любови

Провинциальные любови

Питерский режиссер и драматург Петр Шерешевский ехал ставить на Крайний Север «Короля–оленя», но «по ходу пьесы» репертуар поменяли. Теперь у нашего театра появится чеховский «Дядя Ваня» — спектакль по природе своей классический, по характеру — музыкально– эксцентричный, а по форме — суперсовременный и неожиданный.
Репетиция спектакля «Дядя Ваня». В главной роли – Сергей РебрийПровинциальные любови

Петр Шерешевский
Петр Шерешевский
В театре уже давно чинно стоят собранные по всему НПР 12 слегка «подгулявших», но таки благородных пианино. Обаятельный, искрометный, немного скандальный Петр Шерешевский, поставивший более 30 спектаклей в России и за рубежом, сооружает на сцене Норильского драматического некую «тарковщину». Чехов у него свой, а новый спектакль — это попытка посмотреть на русского классика взглядом современного, «подпорченного цивилизацией» человека. Кажется, к нам снова пришла умная глубокая драма. В ролях — Сергей Ребрий, Денис Ганин, Юлия Новикова, Маргарита Ильичева, Нина Валенская и другие артисты. 24 июня, на закрытии сезона, мы увидим, что у них получилось. А сегодня поговорим с режиссером о нем и его задумке.
— Петр, вы петербуржец, но при этом где вы только не жили, даже в Лондоне...
– Я там не жил, я был там три недели, это была даже не стажировка: порепетировал немного русскую классику и уехал.
— И все же, вы «кочующий» режиссер, или у вас есть постоянное «место жительства»?
– У меня случались длительные романы с «Приютом комедианта», «Красным Факелом», с Новокузнецким театром, где я был главным режиссером, я до сих пор ставлю там, по–моему, уже восьмую работу. В Ижевске был главным, поставил четыре спектакля. Это такие провинциальные любови, как я говорю... В самом Питере служил в семи–восьми театрах, сейчас руковожу камерным театром Мелищицкого. Это театр без госфинансирования, всего на 80 мест, где профессиональные артисты — они же монтировщики, они же костюмеры, они же занимаются рекламой и работой с билетными кассами и при этом не получают зарплаты, только небольшие гонорары. Кроме театра в Питере у меня есть семья, двое детей: сыну — 16 лет, дочке — 2 года.
— А как вы попали в Норильск?
– Я еду туда, куда меня зовут, давно привык к такому образу жизни. Почти каждые три месяца вливаюсь в другой коллектив. Новые люди становятся на время близкими — заниматься искусством, не сближаясь, невозможно. Норильск удивляет и ставит перед вопросом: как здесь люди–то оказались? Вот в Дудинку, в краеведческий музей меня свозили, ходил там и думал: каково это — жить тут, в полярной ночи? Кругом ведь тундра, не вырастишь ничего, не выживешь... Эмоциональную новизну подарили ваши белые ночи (с Питером не сравнить, у нас все равно сумерки), а также заброшенные дома, сквозь пустые глазницы которых видны другие дома, лимонного цвета — который, видимо, для радости... Все это вызывает чувство любопытства, восхищения и ужаса одновременно.
— М–да... Скажите, а «Дядю Ваню» для нас выбирали вы сами?
– Да. Ну, чеховских «Иванова» и «Трех сестер» я уже ставил, «Вишневый сад» здесь был недавно. Оставались «Чайка» и «Дядя Ваня» — последний я выбрал, опираясь на состав труппы, с которой познакомился сначала по видео-
работам, а потом очно. Тут есть кому «Дядю Ваню» играть! Сергей Ребрий на роль дяди Вани подошел и по возрасту и потому, что он — большой артист: кому, как не ему? А вообще, это абсолютно ансамблевая история, история про иной мир — показанная через личности, безусловно.
— В чем вы видите свою режиссерскую задачу?
– Вычитывать и проявлять автора, смыслы, то, как они в тебе откликаются. А если говорить об основной теме, думаю, «Дядя Ваня» — это рассказ о том, как жить, когда внезапно ускользает понимание смысла, делания чего–то своего на этой земле, понимания, ради чего ты живешь, куда направляешься; как дальше находить в этих условиях силы для существования, когда твоя вера рушится. После этих размышлений для меня начинаются вопросы формы и того, как сегодня мы смотрим на проблему потери и поиска.
Помните, у Чехова есть отступление про то, что «мы — это только заготовки для следующих людей», что мы живем для того, чтобы через 100–200 лет люди наконец–то стали жить осмысленно, не мучая друг друга. И что все наши усилия оправдываются только тем, что мы делаем человеческую породу лучше, постепенно взращиваем более здоровое общество. Об этом говорят герои пьесы Вершинин, Астров...
— Но это же утопия?
– И с точки зрения Чехова — тоже! Он в это вроде бы верит, но эта вера такая... подернутая скепсисом. И все же он убежден: если прожить свою жизнь правильно, через много лет на Земле наступит благоденствие. А мы демонстрируем свой взгляд на эту пьесу: смотрим на Чехова не впрямую, а как будто из апокалиптического кошмара, когда земля покрыта полиэтиленом, и на ней после ряда катастроф остались лишь осколки цивилизации.
— Мысль о регрессе?
– Кто знает, быть может, времена Чехова и были тем самым золотым веком, расцветом человеческой души в России. Очень коротким — всего несколько десятилетий конца XIX — начала XX века... Сейчас мы часто эмоционально устремлены к тому времени, как к некоему ориентиру, черпаем в нем то, на что пытаемся равняться. Это словно культурологическая игра, есть надежда, что, черпая «оттуда», мы пытаемся остаться людьми. Получается странная петля: Чехов смотрел вперед, мы — назад. Мы разрушены тем, что происходило у нас за последние сто лет, тем, куда мы катимся и идем.
Ребусов не будет. Просто попробуем примерить на себя те обстоятельства, ощутить диссонанс, проверить то, как Чехов отзывается на нас сегодняшних, насколько мы стали жестче, прямее. А ведь мы по–прежнему не меняемся и точно так же не знаем, в чем смысл жизни. Найти его — задача важная и неразрешимая. Скорее, поиски решения и составляют главный смысл.
— Все это вы изображаете языком театра: отсюда и некий сюр, и авангард — по залу летают пакеты, тянется, как время, полотно... Вы это сочиняли один?
– Ничто не сочиняется в одиночку. Рисунок и язык созданы вместе с художниками Фемистоклом и Ольгой Атмадзас — я слышал о них много хорошего, видел их спектакли в других театрах. Художники — самое для меня комфортное племя в театре, с ними интереснее, проще находить человеческий контакт. Они много читают, думают: подлинные творческие люди. Многие фокусы и «сочинения» в «Дяде Ване» вырастают и из личностей артистов, и через них — это такой ежедневный процесс, в нем — суть постановки спектакля.
— Детей на ваш спектакль вести не надо? На афише написано «18+». Любовно–эротическое что–то будет?
– Конечно, как без этого. На этом строится вся жизнь человеческая, а уж у Чехова — тем более. Своего сына я с тех пор, как он стал что–то понимать, ни в чем не ограничиваю, он спокойно смотрит спектакли, и его ничего не шокирует. Все зависит от того, каков ваш ребенок: если он не в курсе, откуда берутся дети, и для родителей очень важно, чтобы он этого подольше не узнал, то идти на спектакль, конечно, не стоит...
— Спектакль заканчивается бунтом слабовольного человека? Или просто человека?
– Все мы «просто человеки»: если с виду мы «железные», то это только наша защита или видимость. В «Дяде Ване» были бунт и попытка перевернуть жизнь, а потом выяснилось, что бунт не поможет. Если ускользает старый смысл, или ты осознал собственную тщету, надо собраться с силами и продолжать жить, искать что–то новое.
Марина КАЛИНИНА
Фото Владимира МАКУШКИНА

17 июня 2016г. в 16:45
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Для комментирования мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо авторизоваться на сайт под своим логином.